Помилование читать краткое содержание

Мустай Карим: Помилование

Помилование читать краткое содержание

Мустай Карим

“Помилование”

Перевод с башкирского Ильгиза Каримова

+++

И что за мысль, ну об этом ли думать… В такой страшный час привязалась – страшнее часа ожидания смерти. И мысль-то не мысль, воспоминание одно. Там, над шалашом, лунная ночь – сердце теснит. С шорохом падают сухие листья – листья двадцатой осени Янтимера. Иной ударится о землю и прозвенит тягуче. Это, наверное, осиновый лист.

Березовый так не прозвенит, он помягче. Или вместе с листьями, звеня, осыпается лунный свет? Луна полная, и тоже с этой ночи в осыпь пошла. А полная луна с детства вгоняла Янтимера в тоску и тревогу. Сейчас тоже. Впереди бесконечная ясная ночь.

Будь она темная, с дождем и ветром, может, прошла бы легче и быстрей, а тут – замерла, словно тихое озеро, не течет и не всплеснет даже.

А память своим занята – она потери перебирает, крупные и мелкие. Отчего же не находки, не обретения, а утраты? На это Янтимер и сам бы ответить не смог.

И правда, почему? Какие у него, у двадцатилетнего лейтенанта Янтимера Байна-зарова, потери, чтобы перед тем, как на рассвете совершить страшное дело, исполнить беспощадный долг, вот так перебирать их? Видно, есть.

Время до войны в этот счет не входит. Там – другая жизнь, другой мир. Даже иная тогдашняя потеря теперь кажется находкой.

И странно – этот счет начался с ложки.

Первая напасть, случившаяся с ним на воинской стезе,- он ложку потерял. Широкая оловянная ложка, которую мать сунула ему в мешок, первой же ночью, как сели они в красный вагон, исчезла. Хотя, как это – исчезла? Не сама же, испугавшись фронта, из вагона выпрыгнула, назад подалась. Нет, его ложка была не из трусливых.

Она с отцом Янтимера, Янбирде-солдатом, еще ту германскую прошла, в боях и походах закалилась, жизнь, с ее горечью и сладостью, вдоволь похлебала, набралась житейской мудрости.

Каши-супа из котелка, горшка, чугунка, тарелки прямиком в рот, капли не обронив, бессчетно перетаскала, хорошо тянула, такая была ложка – хоть коренником ее запрягай! С правого краю, словно лезвие ножа, сточилась. Мать Янтимера, левша Гульгай-ша-енге, так обточила ее, что ни день – дно казана отскребывала.

Это была не просто ложка – боевое оружие. Такие своей волей службы не бросают – разве только сгорят или сломаются. Надежный будет у моего сына спутник, – думала Гульгайша-енге. И вот как вышло…

[attention type=red]
Солдату остаться без ложки – все равно что без еды остаться. И на душу смута. Тем более в такой дороге: кажется, что пищу, тебе на этом свете назначенную, ты уже доел. Потеряйся нож, не так бы тревожно было.
[/attention]

В солдатском вагоне по обе стороны настелены нары в два яруса. Набилось человек тридцать. Все в одинаковой форме, все одинаково бритоголовые, и с лица сразу не отличишь. К тому же и света маловато только от приоткрытой двери.

Одни с вечера, сразу как сели в вагон, перезнакомились, другие пока в стороне держатся, в компанию не входят, эти, видно, еще душой от дома не оторвутся. Возле двери стоит худощавый паренек, печальную песню поет. До тех, кто в вагоне, ему дела нет.

Он свою песню сквозь открытую дверь туда, к оставшимся, с кем разлучен, посылает.

Я вышел в путь, а путь все длится, длится,

И я к Уфе дорогу потерял.

Боясь душою мягкой прослезиться,

Руки тебе, прощаясь, не подал.

По щекам паренька катятся слезы. И впрямь “душа мягкая”. Влюблен, видать. Любовь, пока через тоску разлуки не пройдет, вот такой, малость слезливой, бывает. Певец вдруг замолчал. Маленькая голова, острый нос – он в этот миг стал похож на дятла. К тому же стянутая ремнем гимнастерка оттопырилась сзади, совсем как хвост. Вот-вот он в сердцах тюкнет клювом дверной косяк. Нет, не тюкнул.

А вон там, свесив ноги, сидит на верхней полке еще один – лет двадцати пяти, иссиня-черные волосы, впалые щеки, горбатый, чуть скривленный набок нос. Ростом далеко не ушел, но каждый кулак – с добрую кувалду. На глаз видно, какие они увесистые. Дня не прошло, а этот молотобоец стал в вагоне за атамана.

– Я – Мардан Гарданов, прошу любить и жаловать, – сказал он вчера, как только эшелон тронулся. – Я такой: любишь меня – и я люблю, а не любишь… луплю! – И, довольный, что так складно сказал, так же ладно рассмеялся. – Я думаю, вы меня полюбите. Так что не бойтесь.

Сначала его выходка показалась странной, насторожила. Однако улыбчивое его нахальство, простодушная заносчивость, похвальба напропалую позабавили. А потом все это даже пришлось по душе. Речь у него только об одном, о лошадях.

Говорит вдохновенно, все забыв, хмелея даже. Оказывается, в Зауралье, в совхозе он был “объездчиком-укротителем” – выезжал под седло полудиких лошадей, которые ходили в табуне, узды и седла не знали.

И свои “люблю” и “луплю” он, наверное, сказал так, из ухарства.

Читать дальше

Источник: https://libcat.ru/knigi/proza/russkaya-klassicheskaya-proza/269084-mustaj-karim-pomilovanie.html

Читать онлайн

Помилование читать краткое содержание

Мустай Карим

“Помилование”

Перевод с башкирского Ильгиза Каримова

+++

И что за мысль, ну об этом ли думать… В такой страшный час привязалась – страшнее часа ожидания смерти. И мысль-то не мысль, воспоминание одно. Там, над шалашом, лунная ночь – сердце теснит. С шорохом падают сухие листья – листья двадцатой осени Янтимера. Иной ударится о землю и прозвенит тягуче. Это, наверное, осиновый лист.

Березовый так не прозвенит, он помягче. Или вместе с листьями, звеня, осыпается лунный свет? Луна полная, и тоже с этой ночи в осыпь пошла. А полная луна с детства вгоняла Янтимера в тоску и тревогу. Сейчас тоже. Впереди бесконечная ясная ночь.

Будь она темная, с дождем и ветром, может, прошла бы легче и быстрей, а тут – замерла, словно тихое озеро, не течет и не всплеснет даже.

А память своим занята – она потери перебирает, крупные и мелкие. Отчего же не находки, не обретения, а утраты? На это Янтимер и сам бы ответить не смог.

И правда, почему? Какие у него, у двадцатилетнего лейтенанта Янтимера Байна-зарова, потери, чтобы перед тем, как на рассвете совершить страшное дело, исполнить беспощадный долг, вот так перебирать их? Видно, есть.

Время до войны в этот счет не входит. Там – другая жизнь, другой мир. Даже иная тогдашняя потеря теперь кажется находкой.

И странно – этот счет начался с ложки.

Первая напасть, случившаяся с ним на воинской стезе,- он ложку потерял. Широкая оловянная ложка, которую мать сунула ему в мешок, первой же ночью, как сели они в красный вагон, исчезла. Хотя, как это – исчезла? Не сама же, испугавшись фронта, из вагона выпрыгнула, назад подалась. Нет, его ложка была не из трусливых.

Она с отцом Янтимера, Янбирде-солдатом, еще ту германскую прошла, в боях и походах закалилась, жизнь, с ее горечью и сладостью, вдоволь похлебала, набралась житейской мудрости.

Каши-супа из котелка, горшка, чугунка, тарелки прямиком в рот, капли не обронив, бессчетно перетаскала, хорошо тянула, такая была ложка – хоть коренником ее запрягай! С правого краю, словно лезвие ножа, сточилась. Мать Янтимера, левша Гульгай-ша-енге, так обточила ее, что ни день – дно казана отскребывала.

Это была не просто ложка – боевое оружие. Такие своей волей службы не бросают – разве только сгорят или сломаются. Надежный будет у моего сына спутник, – думала Гульгайша-енге. И вот как вышло…

[attention type=red]
Солдату остаться без ложки – все равно что без еды остаться. И на душу смута. Тем более в такой дороге: кажется, что пищу, тебе на этом свете назначенную, ты уже доел. Потеряйся нож, не так бы тревожно было.
[/attention]

В солдатском вагоне по обе стороны настелены нары в два яруса. Набилось человек тридцать. Все в одинаковой форме, все одинаково бритоголовые, и с лица сразу не отличишь. К тому же и света маловато только от приоткрытой двери.

Одни с вечера, сразу как сели в вагон, перезнакомились, другие пока в стороне держатся, в компанию не входят, эти, видно, еще душой от дома не оторвутся. Возле двери стоит худощавый паренек, печальную песню поет. До тех, кто в вагоне, ему дела нет.

Он свою песню сквозь открытую дверь туда, к оставшимся, с кем разлучен, посылает.

Я вышел в путь, а путь все длится, длится,

И я к Уфе дорогу потерял.

Боясь душою мягкой прослезиться,

Руки тебе, прощаясь, не подал.

По щекам паренька катятся слезы. И впрямь “душа мягкая”. Влюблен, видать. Любовь, пока через тоску разлуки не пройдет, вот такой, малость слезливой, бывает. Певец вдруг замолчал. Маленькая голова, острый нос – он в этот миг стал похож на дятла. К тому же стянутая ремнем гимнастерка оттопырилась сзади, совсем как хвост. Вот-вот он в сердцах тюкнет клювом дверной косяк. Нет, не тюкнул.

А вон там, свесив ноги, сидит на верхней полке еще один – лет двадцати пяти, иссиня-черные волосы, впалые щеки, горбатый, чуть скривленный набок нос. Ростом далеко не ушел, но каждый кулак – с добрую кувалду. На глаз видно, какие они увесистые. Дня не прошло, а этот молотобоец стал в вагоне за атамана.

– Я – Мардан Гарданов, прошу любить и жаловать, – сказал он вчера, как только эшелон тронулся. – Я такой: любишь меня – и я люблю, а не любишь… луплю! – И, довольный, что так складно сказал, так же ладно рассмеялся. – Я думаю, вы меня полюбите. Так что не бойтесь.

Сначала его выходка показалась странной, насторожила. Однако улыбчивое его нахальство, простодушная заносчивость, похвальба напропалую позабавили. А потом все это даже пришлось по душе. Речь у него только об одном, о лошадях.

Говорит вдохновенно, все забыв, хмелея даже. Оказывается, в Зауралье, в совхозе он был “объездчиком-укротителем” – выезжал под седло полудиких лошадей, которые ходили в табуне, узды и седла не знали.

И свои “люблю” и “луплю” он, наверное, сказал так, из ухарства.

– Если всех лошадей, какие через мои руки прошли, вместе собрать, полную дивизию в седло посадить можно, – похвастался он, – и еще коней останется. А если всю водку слить, какую я выпил!.. Впрочем, чего ее сливать, кому она нужна, выпитая водка? А вот лошадь… да-а, лошадь… Ты мне любого черта дай…

моргнуть не успеешь, а черт уже, что ангел небесный, по струнке идет! Только один с хребта скинул и копытом нос мне своротил, – он пощупал свой нос. – Рыжий был жеребец. Рыжая масть упрямая бывает, дурная, а саврасая или буланая – послушная, терпеливая; вороная масть – сплошь скрытная и хитрая, а вот белая – чуткая и чувствительная, особенно кобылицы.

Думаешь, зря в старину батыры на Акбузатах* ездили?

* Акбузат – мифический конь белой масти.

Правда ли, нет ли все эти его рассуждения о нравах-повадках лошадиных мастей – неизвестно. Но слушатели верят. А коли верят, значит, так оно и есть.

Янтимера еще в детстве лошадиный бес пощекотал, и рассказ Гарданова он слушал так, что сердце замирало. Еще до того, как поступить в театральный техникум, он четыре лета помогал пасти колхозный табун, и потом, когда учился, каждое лето, вернувшись домой, брался за эту же работу.

Казалось, не то что повадки – он даже мысли каждой лошади в табуне знал. А вот чтобы норов по масти различать, – такого не помнит. “Наверное, объездчик-укротитель больше знает. А ведь интересно…” – сказал он про себя и подошел к Мардану Гарданову. Встал перед ним… да и застыл.

Что это? В глазах мерещится?..

Если бы только мерещилось!

Из левого кармана гимнастерки Гарданова торчала ручка оловянной ложки – его, Янтимера, ложки! Она самая! На конце ее выцарапана родовая Байназаровых тамга – “заячий след”. Укротитель диких коней уже завел новую побасенку.

Слушатели опять расхохотались. Янтимер же ничего не слышал, стоял и смотрел. Хотел сказать что-то… Куда там! Только – тук-тук, тук-тук – перестук колес бился в ушах. Не то что слово сказать… Только перестук колес в ушах.

Источник: https://www.rulit.me/books/pomilovanie-read-117499-1.html

Читать

Помилование читать краткое содержание
sh: 1: –format=html: not found

Мустай Карим

“Помилование”

Перевод с башкирского Ильгиза Каримова

+++

И что за мысль, ну об этом ли думать… В такой страшный час привязалась – страшнее часа ожидания смерти. И мысль-то не мысль, воспоминание одно. Там, над шалашом, лунная ночь – сердце теснит. С шорохом падают сухие листья – листья двадцатой осени Янтимера. Иной ударится о землю и прозвенит тягуче. Это, наверное, осиновый лист.

Березовый так не прозвенит, он помягче. Или вместе с листьями, звеня, осыпается лунный свет? Луна полная, и тоже с этой ночи в осыпь пошла. А полная луна с детства вгоняла Янтимера в тоску и тревогу. Сейчас тоже. Впереди бесконечная ясная ночь.

Будь она темная, с дождем и ветром, может, прошла бы легче и быстрей, а тут – замерла, словно тихое озеро, не течет и не всплеснет даже.

А память своим занята – она потери перебирает, крупные и мелкие. Отчего же не находки, не обретения, а утраты? На это Янтимер и сам бы ответить не смог.

И правда, почему? Какие у него, у двадцатилетнего лейтенанта Янтимера Байна-зарова, потери, чтобы перед тем, как на рассвете совершить страшное дело, исполнить беспощадный долг, вот так перебирать их? Видно, есть.

Время до войны в этот счет не входит. Там – другая жизнь, другой мир. Даже иная тогдашняя потеря теперь кажется находкой.

И странно – этот счет начался с ложки.

Первая напасть, случившаяся с ним на воинской стезе,- он ложку потерял. Широкая оловянная ложка, которую мать сунула ему в мешок, первой же ночью, как сели они в красный вагон, исчезла. Хотя, как это – исчезла? Не сама же, испугавшись фронта, из вагона выпрыгнула, назад подалась. Нет, его ложка была не из трусливых.

Она с отцом Янтимера, Янбирде-солдатом, еще ту германскую прошла, в боях и походах закалилась, жизнь, с ее горечью и сладостью, вдоволь похлебала, набралась житейской мудрости.

Каши-супа из котелка, горшка, чугунка, тарелки прямиком в рот, капли не обронив, бессчетно перетаскала, хорошо тянула, такая была ложка – хоть коренником ее запрягай! С правого краю, словно лезвие ножа, сточилась. Мать Янтимера, левша Гульгай-ша-енге, так обточила ее, что ни день – дно казана отскребывала.

Это была не просто ложка – боевое оружие. Такие своей волей службы не бросают – разве только сгорят или сломаются. Надежный будет у моего сына спутник, – думала Гульгайша-енге. И вот как вышло…

[attention type=red]
Солдату остаться без ложки – все равно что без еды остаться. И на душу смута. Тем более в такой дороге: кажется, что пищу, тебе на этом свете назначенную, ты уже доел. Потеряйся нож, не так бы тревожно было.
[/attention]

В солдатском вагоне по обе стороны настелены нары в два яруса. Набилось человек тридцать. Все в одинаковой форме, все одинаково бритоголовые, и с лица сразу не отличишь. К тому же и света маловато только от приоткрытой двери.

Одни с вечера, сразу как сели в вагон, перезнакомились, другие пока в стороне держатся, в компанию не входят, эти, видно, еще душой от дома не оторвутся. Возле двери стоит худощавый паренек, печальную песню поет. До тех, кто в вагоне, ему дела нет.

Он свою песню сквозь открытую дверь туда, к оставшимся, с кем разлучен, посылает.

Я вышел в путь, а путь все длится, длится,

И я к Уфе дорогу потерял.

Боясь душою мягкой прослезиться,

Руки тебе, прощаясь, не подал.

По щекам паренька катятся слезы. И впрямь “душа мягкая”. Влюблен, видать. Любовь, пока через тоску разлуки не пройдет, вот такой, малость слезливой, бывает. Певец вдруг замолчал. Маленькая голова, острый нос – он в этот миг стал похож на дятла. К тому же стянутая ремнем гимнастерка оттопырилась сзади, совсем как хвост. Вот-вот он в сердцах тюкнет клювом дверной косяк. Нет, не тюкнул.

А вон там, свесив ноги, сидит на верхней полке еще один – лет двадцати пяти, иссиня-черные волосы, впалые щеки, горбатый, чуть скривленный набок нос. Ростом далеко не ушел, но каждый кулак – с добрую кувалду. На глаз видно, какие они увесистые. Дня не прошло, а этот молотобоец стал в вагоне за атамана.

– Я – Мардан Гарданов, прошу любить и жаловать, – сказал он вчера, как только эшелон тронулся. – Я такой: любишь меня – и я люблю, а не любишь… луплю! – И, довольный, что так складно сказал, так же ладно рассмеялся. – Я думаю, вы меня полюбите. Так что не бойтесь.

Сначала его выходка показалась странной, насторожила. Однако улыбчивое его нахальство, простодушная заносчивость, похвальба напропалую позабавили. А потом все это даже пришлось по душе. Речь у него только об одном, о лошадях.

Говорит вдохновенно, все забыв, хмелея даже. Оказывается, в Зауралье, в совхозе он был “объездчиком-укротителем” – выезжал под седло полудиких лошадей, которые ходили в табуне, узды и седла не знали.

И свои “люблю” и “луплю” он, наверное, сказал так, из ухарства.

– Если всех лошадей, какие через мои руки прошли, вместе собрать, полную дивизию в седло посадить можно, – похвастался он, – и еще коней останется. А если всю водку слить, какую я выпил!.. Впрочем, чего ее сливать, кому она нужна, выпитая водка? А вот лошадь… да-а, лошадь… Ты мне любого черта дай…

моргнуть не успеешь, а черт уже, что ангел небесный, по струнке идет! Только один с хребта скинул и копытом нос мне своротил, – он пощупал свой нос. – Рыжий был жеребец. Рыжая масть упрямая бывает, дурная, а саврасая или буланая – послушная, терпеливая; вороная масть – сплошь скрытная и хитрая, а вот белая – чуткая и чувствительная, особенно кобылицы.

Думаешь, зря в старину батыры на Акбузатах* ездили?

* Акбузат – мифический конь белой масти.

Правда ли, нет ли все эти его рассуждения о нравах-повадках лошадиных мастей – неизвестно. Но слушатели верят. А коли верят, значит, так оно и есть.

Янтимера еще в детстве лошадиный бес пощекотал, и рассказ Гарданова он слушал так, что сердце замирало. Еще до того, как поступить в театральный техникум, он четыре лета помогал пасти колхозный табун, и потом, когда учился, каждое лето, вернувшись домой, брался за эту же работу.

Казалось, не то что повадки – он даже мысли каждой лошади в табуне знал. А вот чтобы норов по масти различать, – такого не помнит. “Наверное, объездчик-укротитель больше знает. А ведь интересно…” – сказал он про себя и подошел к Мардану Гарданову. Встал перед ним… да и застыл.

Что это? В глазах мерещится?..

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=60698&p=1

Мустай Карим – Помилование

Помилование читать краткое содержание
Здесь можно скачать бесплатно “Мустай Карим – Помилование” в формате 2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: Русская классическая проза. Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.На В ТвиттереВ InstagramВ ОдноклассникахМы

Описание и краткое содержание “Помилование” читать бесплатно онлайн.

Поняв, что разговор закончен, комбат попрощался и вышел. Комиссар Зубков остался сидеть на нарах, все так же обхватив колени руками, и лишь качнулся несколько раз. Пламя коптилки вытянулось вслед капитану, затрепетало, словно хотело увязаться за ним. Какие-то тени пробежали по палатке. Должно быть, тень комиссара, ломаясь, замельтешила по брезенту.

– Разрешите?- послышался робкий голос. Отрешенно сидевший Арсений Данилович вздрогнул.

– Разрешите? Лейтенант Байназаров.

Снова нахлынула тревога, и комиссар с раздражением сказал:

– Что вы все ко мне за полночь, как к гадалке, тянетесь? Ночью человек спать должен. Завтра не праздник.

– Да, не праздник.

– И что же?- Зубков, резко повернувшись, спустил ноги с нар. На ногах белые шерстяные носки. Интересно: кто же ему связал их?

– Товарищ комиссар! Я завтра должен командовать расстрелом сержанта Зуха. Я не могу отдать такого приказа.

– Почему?

– Я еще ни одного фашиста не убил, даже еще не стрелял в него. Почему же я с самого начала должен своего убивать? Я это не могу. Поручите другому. – Откуда пришла к Янтимеру такая решительность? Голос звучит твердо, повелительно даже.

– Значит, для тебя это тяжело?- слова “тебя” и “это” Зубков сказал с нажимом.

– Тяжело. Язык не повернется, рука не поднимется.

– Стало быть, для те-бя э-то дело – постыдное, грязное?- со злостью сказал комиссар. Правота лейтенанта, собственное бессилие вывели его из себя.

– Постыдное, грязное, кровавое, – упрямо повторил Янтимер.

– Ты кто, лейненант Байназаров?

– Я? Я…

– Ты командир взвода разведки! Ты получил задание, а ты это постыдное, грязное, кровавое на другого спихнуть хочешь. Другие, по-твоему, безжалостные и бездушные? Так, что ли?- Комиссар помолчал и сказал, уже тише:- А мне каково? Мне, думаешь, легко? Приговор вынесен.

И в исполнение его приводишь не ты один – и я, и комбриг, и командарм.

Пойми! Он де-зер-тир – на полном основании считается таковым! Если бы каждый, кто хочет, брал военную технику и мчался сломя голову на любовное свидание? И без того бригаду лихорадит, чепе за чепе, – последние слова, должно быть, он сказал, чтобы уверить и утешить самого себя. Немного помолчав, он снова повысил голос:

– Белые перчатки запачкать боишься, лейтенант?

– Чего боюсь, и сам не знаю, товарищ комиссар, но боюсь… – И Янтимер вдруг привел довод, которого и в мыслях не было, странный довод, похожий на уловку. Если бы этот довод вышел из уст, скажем, Лени Ласточкина, было бы понятно.

Но то, что эти слова сорвались с языка лейтенанта Байназарова, не лезло ни в какие ворота. Не моргнув глазом, он заявил:- Мне ведь, товарищ комиссар, когда вернусь, артистом надо стать. А меня потом всю жизнь совесть будет мучить.

Комиссар молчал. То ли вдруг задумался, то ли был изумлен такой глупостью. Но потом с той же категоричностью подвел черту:

– Прежде чем стать артистом, лейтенант Байназаров, тебе надо стать солдатом. Солдатом! Нам уже не завтра – сегодня в бой. В беспощадный бой с фашистами! Ступай, и нечего слюни распускать, – И это сказал человек, который в Подлипках после концерта при всем народе назвал его “пламенным трибуном”. Такого жестокого отпора Янтимер не ожидал. И сразу сник.

– Значит, идти?- сказал он, опустив голову.

– Идти… – В голосе комиссара невольно проскользнули горечь и жалость.

Лейтенант, собрав все силы, постарался повернуться и выйти четко, по-военному.

Прав, и не только прав, десять раз прав лейтенант, но все же говорить с ним иначе было нельзя. И то, что пришлось говорить так, еще больше расстроило Зубкова. Действительно, свой воинский путь лейтенант должен начать с тяжкого дела. Жестокое испытание.

Безжалостное. Но иначе нельзя. Воинский приказ без причины не меняют. Кому он дан, тому исполнять. Понять парня можно, только утешить нельзя. Тяжело ему.

А кому легко? Комбату Казарину? Ему самому, комиссару Зубкову? А Мария Тереза и Ефимий Лукич? Им тоже несладко.

Сорвался с горы большой камень, катится вниз, никого не щадя, и ни остановить, ни в сторону сбить его никто не может. Сомнет, покалечит, а кого-то раздавит вчистую и ухнет в пропасть.

Только в ушах останется гул и на душе мука. Понемногу утихнут и они. Острая, на долгие годы затаившаяся боль из глубины кольнула сердце комиссара.

Боль эта поднималась всякий раз, когда комиссар чувствовал себя никчемным, беспомощным, обиженным понапрасну.

В душе Арсения Даниловича, где-то на самом ее донышке, все еще дышал последний уголек надежды. Сам он еще старался верить в “возможное чудо”, о котором говорил Казарину, но уверить других не мог, не смел. Оттого и с Байназаровым разговаривал сурово, без колебания. “Слова-то, может, только словами и останутся”, – мелькнула мысль.

Из палатки Байназаров вышел оглушенный. Такой разговор, суровый тон комиссара, который своей доброжелательностью, сдержанностью, вниманием снискал уважение всей бригады, подкосили лейтенанта. “Вот тебе и пламенный трибун, – подумал он, – трибун!..

” Вдруг в его сознании рядом с этим словом возникло другое слово, из того же корня, но зловещее, полное страшного смысла: ТРИБУНАЛ.

Обратно в свой шалаш Янтимер не спешил. Впрочем, он его так скоро и не нашел бы. Луна, затянутая тонкой пленкой облаков, потускнела, присмирела. Теперь она и с пути не собьет, и пути не укажет. Байназаров вспомнил, что нужно пройти через неглубокий овраг. Нет, овражек он уже проходил, когда ушел от Гульзифы. Значит, его шалаш где-то рядом.

Там, как назло, Леня Ласточкин, спит себе беспечно, даже видеть не хочется. Вороша рыхлый пласт листвы, Янтимер пошел куда глаза глядят. Когда проходил мимо землянки комбрига, его остановил часовой, но, узнав командира взвода разведки, пропустил дальше.

И даже сказал: “Извините, товарищ лейтенант!” Этот солдат тоже был чуть-чуть артистом и помнил, с каким восторгом слушал в Подлипках “Левый марш”. А Байназаров, уже отойдя немного, вдруг зацепился ногой за спрятавшийся под листвой пенек, сразу выпрямить свое большое тело не смог и пробежал несколько шагов, но все же удержался, не упал.

“Дурак!” – со злостью обругал он то ли себя, то ли пенек. В гнилом осиновом пеньке ума, конечно, не туго набито. Слыть в дураках ему не привыкать, на то он и пенек. Но если в ком хватит духа – тот и себя укорит, а во всех бедах винить только гнилой пенек под ногами тоже не дело… Не зная, куда идти дальше, Янтимер постоял на месте.

Тут совсем рядом послышались те же, надоевшие, раз за разом нагнетавшие тревогу слова. Но сейчас они для лейтенанта потеряли свой обычный гнетущий смысл. Просто знакомые возгласы. Выходит, он не заблудился.

– Стой! Кто идет?

– Разводящий.

– Пароль?

Перед гауптвахтой меняют караул. Тонкий дрожащий голос разводящего Демьянова вернул Янтимера к действительности, отдался зубной болью. Вот так же скрежет железа порою пронзает зуб, наждаком проходит по сердцу. Бай-назаров, крепко поморщившись, посмотрел в сторону гауптвахты.

И в этот момент ему в голову пришла неожиданная мысль, вернее вопрос: “Там, в землянке – что же за человек сидит? Кто он?..” Желание увидеть его сейчас же, в эту же минуту, охватило Янтимера. Крепко схватило и не отпускает. И давит все сильней и сильней. Демьянов и сменившийся часовой пошли обратно от поста, который был в метрах тридцати-сорока отсюда.

Громкий шорох шагов прокатился рядом. Своего командира, стоявшего в тени большой березы, они не заметили.

– Демьянов, – тихо позвал Байназаров, Тот, насторожившись, тут же остановился. Солдат продолжал шагать. “Должно быть, померещилось”, подумал разводящий, но не успел сделать и двух шагов, оклик повторился:Демьянов…

Чуткий, сметливый Демьянов, прикинув, откуда зовут, поспешил на знакомый голос. Подбежав к командиру, начал докладывать, как положено по уставу:

– Товарищ командир, разводящий сержант Демьянов…

– Знаю, – перебил его лейтенант, – как он там?..

– Кто, товарищ лейтенант?

– Там… тот человек, – Байназаров кивнул в сторону гауптвахты, арестованный,

– Спит. Как ни посмотришь – спит. Хоть бы с боку на бок перевернулся.

– Фонарик есть?

– Вот, карманный. Хорошо светит.

– Мне к нему зайти можно?

– Почему нельзя? Можно. Вы же мой непосредственный командир. Палочку из щеколды вынем, и все.

Они направились к гауптвахте.

Сменившемуся часовому, который стоял в стороне и ждал разводящего, Демьянов издалека отдал приказ:

– Ты ступай, рядовой Атаев, я сейчас.

Только что заступивший часовой, вероятно затем, чтобы показать командирам, какой он чуткий и быстрый, в миг скинул автомат с плеча, и тут же раздался его густой голос:

– Стой! Кто идет?

– Разводящий с командиром. Вынь-ка из щеколды затычку.

– А можно?

– Можно.

Со скрипом открыв покоробившуюся дверь, при свете демьяновского фонаря они спустились на несколько ступенек вниз и очутились в довольно большой землянке. Посредине на голом земляном полу, подложив ладони под щеку, подтянув колени к самому подбородку, свернувшись клубочком, спал Любомир Зух.

Демьянов направил острый луч фонарика ему на голову. Бледное лицо арестанта спокойно. Дыхание ровное. На левом запястье свет нащупал четыре синие буквы “Любо”.

Лет десять назад, когда Любомир еще был маленьким, один шустрый паренек из города в овражке за околицей всем мальчишкам, кому на запястье, кому на тыльной стороне ладони, по тарифу – два яйца за слово, кончиком иголки, обмакнутой в тушь, – вытатуировал их имена. Выколоть имя полностью у Любомира не хватило казны.

Так что за одно яйцо прострочили только половину имени. Причем городской гость мелочиться не стал. А мог ведь “Люб” или даже “Лю” ограничиться. Потому как и яйцо-то было маленькое, будто цыпленок его снес.

Источник: https://www.libfox.ru/25524-23-mustay-karim-pomilovanie.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.

    ×
    Рекомендуем посмотреть